Позднее здесь будет выведена хронология и очередность постов
Дети… Альбус не хотел бы, чтобы эта война была войной детей, но все выходило именно так. Уклоняться он больше не мог, самый очевидный ответ на негласный вопрос о его противодействии Тому назрел окончательно. Альбус подошел к Фоуксу и погладил его по красно-золотистой голове.читать дальше
12/09 ТОП-ЧЕК получай приз за ежедневное тыканье по монстрам! Тыкать обязательно!
26/08 Открыта запись для двух новых квестов! Если ты решил примкнуть к Ордену Феникса или являешься учеником школы Хогвартс, то эта новость именно для тебя!
26/08 А вот и осень наступила... давай же начнем готовку к зиме, ведь зима близко, вместе за порцией чая и прочтением нашего осеннего пророка!
Добро пожаловать к нам на Marauders. The reaper’s due! Смешанный мастеринг, эпизоды, рейтинг NC-21.
Август/Сентябрь 1978 года.
RegulusОтветственный за прием и регистрацию персонажей
ICQ: 745005438
, ElysseГлавный админ
Tlg: cherry_daiquiri
ICQ: 702779462
, AthenaОтветственная за конкурсы и развлекательные мероприятия
ICQ: 744828887

Marauders. The Reaper's Due

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders. The Reaper's Due » Альтернатива » Like a black widow, baby NC-21


Like a black widow, baby NC-21

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Like a black widow, baby

I'm gonna love ya, I'm gonna love ya
Gonna love ya, gonna love ya
Like a black widow, baby

--https://thumbs.gfycat.com/NearNaiveIndochinesetiger-size_restricted.gif
https://media.giphy.com/media/YycSdNrLifKGk/source.gif

Дата и время эпизода

Действующие лица

Начало января 1978г. Дом Кеннингов

Kain Azazel König & Evelyn Scott (Morrigan König)


Твой ребенок - продолжение рода/тебя, но будет ли достаточно тебе его холодной любви, и сможешь ли ты достойно принять то что он делает ради тебя.
Не думая о том что на самом деле все это он делает только для себя.

+1

2

Морриган сидела на кухне в полном одиночестве и свежепорванном нижнем белье, растрепанная и с кровоподтеком на губе.  Выпуская изо рта клубы дыма, она с облегчением, но в то же время с некоторым сожалением думала о любовнике, которого пришлось выставить за дверь раньше намеченного. Ленивая скотина, мало того, что даже не избил её как следует, из-за того, что по-идиотски саданул ремнем по своей куриной лапе вместо её задницы и скулил потом минут пять, как побитый щен. Так ещё и начал оправдывать свое нежелание справиться с собственной криворукостью, затасканной до тошноты тирадой «не буду я марать руки об эту шлюху». Оправдываться сам перед собой, разумеется, Морриган он просто плюнул в лицо. Можно было конечно его спровоцировать, подстегнуть, чтобы он остался до прихода Каина и сделал то, зачем его собственно она и позвала. Но ей так надоели эти тупые ублюдки, которые даже ради себя постараться не могут. А значит придется снова браться за бутылку и нож, голоса ведь сами себя не заткнут. Выходило не так эффективно,  но что поделать.  Потому она сидела на кухне,  закинув ногу на стол, ковыряя внутреннюю поверхность обнаженного бедра тупым ножом, выпивая очередной бокал виски, закусывая табачным дымом,  и размышляя о человечестве в целом и о конкретном человеке в частности.
Абсолютное большинство людей ленивы. Лень, это одно из тех слов-понятий,  значения которых Моргана не забывала. Как бы ни старалась. Ибо лень сквозила в каждом первом и ощущалась достаточно однообразно, чтобы её можно было идентифицировать и привязать к очередному вербальному якорю, которыми так любят пользоваться все эти ленивые болтуны.  Но Каин, был не таким. В её мальчике жила искра, даже пламя. Мать им… как это называется, когда тебе кажется, будто твой ребенок гораздо выше остальных людей, и что, приближаясь к нему любой, даже самый статный и сильный становится маленьким, сгорбленным и слабым? В его душе ощущалась жажда обладания. И обладать он хотел не убогой безвкусицей вроде женщин, денег или людского внимания. Он замахнулся на нечто доселе недосягаемое, возможно, даже не постижимое. И Морриган всеми силами хотела, чтобы ему это удалось. Ведь тогда, быть может, и у неё будет шанс. Не раз она порывалась рассказать ему все,  отвести в тот подвал, куда он запрещает ей входить, взять его за руки, благословить их без слов, покрыв тысячей поцелуев, и отдаваясь на волю его мастерства и жажды, возложить их себе на голову, опустившись на кушетку. А дальше закрыть глаза и слушать, как все в нем ликует, воспевая холод стали и тепло крови, пока он ищет в недрах её проклятого мозга тот самый дефект, что сделал её такой.  Она хотела, очень. Но так и не решалась, потому что боялась, что её пьяное косноязычие или скачка образов и идей, что сводит с ума её трезвый рассудок и озвучить которую не поспеет ни один даже самый заправский болтун, не позволят ей объяснить ему все как надо. Чтобы он понял её. И тогда станет только хуже. Как, как донести до него, что она знает каждый его секрет? Слышит, как звучит каждая струна его души. Чувствует, каковы на вкус его боль и наслаждение. Но это знание она не открывала  никому, в каком бы пьяном угаре она ни была, под какими бы зельями или магловскими препаратами не находилась. Даже мощный круциатус не в силах развязать её язык, она знает это точно, ведь  круцио Авеля очень сильное. Но даже ему не удалось. И не удастся, никому и никогда. Она представила, как Каин заходит в дом. Что делают обычные матери обычных сыновей в таких случаях? Совершают дурной вербальный ритуал, начинающийся с «Привет, как дела на работе?» Потом правильный сын исполняет свою роль в этом бездарном спектакле, рассказывая малозначимый, но социально приемлемый бред о своей службе этому поганому обществу или попросту бездарно врет в ответ. А если и скажет правду, надеясь на понимание, то не получит желаемого. Даже если обоим будет казаться, что получил, Морриган точно знала, что это не так. Её проклятие заставляло её знать такие вещи. Моргане было не нужно все это фиглярство, чтобы быть в курсе, что происходит с её сыном в этом огромном старинном доме с кучей народа, комнат и книг. Она понимала так же, что вновь ступив на порог этого могильника, увидев её, опустившуюся и безнадежную, ему совершенно не захочется разливаться перед ней бессмысленными трелями о том, как прошёл его день. Он с отвращением будет стараться поскорее исполнить свой сыновний долг и нырнуть в заветный подвальчик. Морриган, которая в принципе так и не смогла воспринять понятие долга, считала, что наиболее подходящим действием в этой ситуации будет помочь сыну как можно скорее уединиться в любимом месте, не терзаясь угрызениями сыновней совести. Самый простой способ добиться этого, по её мнению – вывести его из себя. Критерием того, что она уже достаточно постаралась и цель достигнута было отчетливое звучание его мысли: «Если я сейчас же не уйду отсюда, то убью эту суку». Но вот чего Моргана никак не хотела слышать, так это мысли об Элайзе. В последнее время обрывки фантазий об этой девке противным роем жужжали в его голове, а значит и в её тоже. От них у Морриган возникало крайне сильное и неприятное чувство жжения в солнечном сплетении, переставало хватать воздуха и пощипывало в глазах. Она не знала, что это и как принято называть подобные переживания и вообще впервые такое испытывала.  Когда это все началось, она решила, что это нагрянула старость, но потом заметила, что это странное недомогание крутится исключительно вокруг мыслей о той девчонке. Приходилось напиваться сильнее обычного, чтобы это жужжание было не таким громким. 
- Ааах… - в то время, как гримаса боли искажает её лицо, с губ срывается стон облегчения.
Ещё немного, вот так. Главное не увлечься и не задеть артерию, а то потом проблем не оберешься.
Дрожащими руками женщина кладет на стол окровавленный нож и, стряхнув на пол пепел с сигареты, задумчиво смотрит на окурок.
Чертова девка. Из-за неё придется добавить.
Зажмурившись, она резким движением прижимает к свежей ране тлеющий окурок, вскрикивает и через мгновение бессильно роняет его на пол. Хрипя, Моргана стягивает ногу со стола, трясущейся рукой тянется к полупустой бутылке виски и залпом из горла уменьшает её содержимое ещё в половину. 
[nick]Morrigan König[/nick][status]не надо слов[/status][lz]Между Каином и Авелем[/lz][icon]http://funkyimg.com/i/2KK24.jpg[/icon]

Отредактировано Evelyn Scott (27.08.2018 13:03:20)

+2

3

Mister Sandman, bring me a dream
Make him the cutest that I've ever seen
Give him two lips like roses and clover
Then tell him that his lonesome nights are over

Сегодня я буду спать сладким сном младенца. Подобно ребенку, который получил на рождество именно то что хотел, словно выпускник, которому перепало после фуршета от главной красавицы курса. Я был окрылен, я брел по улочкам Лондона, скрывая улыбку под капюшоном, сжимая в руке палочку деда. Палочка деда была словно создана для черной магии, для убийств, для мести. Око за око, род за род.
Я убил эту грязную шлюху, которая не имела права называться мне даже отдаленной родней. Или кем там мне должна приходиться сестра мрази, на которой был женат мой отец?
Я никогда не был в таком силен, да и плевать.
Я сделал это, мама. Я отомстил за тебя всем, кто имел отношение к тому Кем ты стала. Осталась только Элайза. И я.
Моя нежная роза. Такая хрупкая и совершенно, до невозможного наивная. Скоро все изменится.
Я иду домой пешком, не желая делить свое торжество с домом до поры до времени, наслаждаясь и упиваясь властью в одиночестве. Нет, я не маминькин сынок, чтобы тут же бежать и рассказывать ей какой я молодец. Она узнает обо всем. Но лишь тогда, когда я закончу наслаждаться этим наедине с Лондоном.
О город греха, город предательства и похоти. Как просто тут потерять себя и родных. Как просто тут обрести что-то новое в себе.

Хлопок дверью. Снимаю мантию, обувь, одежду. Оставаясь босиком в одних брюках, отправляя всю остальную одежду в стирку. Все должно быть идеально. Палочка деда в руке, моя палочка лежит на тумбе у входа. Мне нет необходимости колдовать дома с официального орудия. К чему?
Не каждый маг может похвастаться целой коллекцией палочек, которые ему покорны.
Покорные палочки/люди, это все то – что доставляло мне удовольствие. То, что заставляло меня улыбаться и прикасаться к ним. Пальцы сжимают рукоятку палочки, а ноги несут на кухню медленным размеренным шагом. Мне не надо включать свет, я знаю этот дом как свои пять пальцев. Как свою коллекцию палочек. Как свою мать.
Впрочем, ничего удивительного. Я застал ее на кухне, полуобнаженную, пьяную. На столе нож, на полу кровь, а ее глаза блестят точно так же как мои, когда я созерцал то, что я сделал с тетушкой.
В голове еще раз смакую процесс убийства, поджог, прогулку. То как горели ее волосы, как она безмолвно кричала, будучи под чарами. Как она царапала пол, а я смотрел из-за окна. Как я издалека видел как взорвался газовый баллон и где-то вдали зазвучала сирена пожарных.
Как жаль, но Лондон такой опасный город, мама.
Два шага вперед и я забираю только что прикуренную сигарету из ее рук, затягиваюсь, прикрывая глаза и выдыхая дым вверх. То глядя на то как тлеет бумага и табак, на самый кончик сигареты, держа ее в руке, то закрывая глаза и выпуская дым.
Скурив пол сигареты я крепко обхватываю ее губами и иду к раковине мыть руки. Последнее очищение. Ритуал.
Я дома, мама.
Стряхиваю пепел в раковину и смываю его водой. Все должно быть чисто, мама. Ты же знаешь.
Сигарета отправляется снова в плен моих губ, а глаза возвращаются к пятну крови на полу. Мне не надо спрашивать что это и почему. Никогда не надо было.
Пара шагов, грубо хватаю мать под колено и ставлю ее ногу на стул, пробегаясь пальцами по ее бедру, оценивая масштаб урона, который она себе нанесла, пачкая левую руку ее кровью, второй крепко держа за колено.
Встаю на колени, чтобы лучше видеть. Одна царапина чуть глубже, чем все остальные, но она видимо была одна из первых. Уже заживает.
Продолжая удерживать колено, окровавленной рукой извлекаю сигарету изо рта, стряхивая в лужу крови, задерживая руку у губ чуть дольше и ближе чем следовало бы, пропитываясь вкусом и запахом табака и крови, упиваясь этим сочетанием, наклоняюсь чтобы коснуться губами ран. Секунда, две, три.
- Я разрушил все, что ему было дорого. – Почти все. Осталась только Элайза. Я у твоих ног, мама. Я сделал это для тебя, я сделал это потому что это было правильно, ты же знаешь. Потому что ты не умеешь принимать поражение. Так же как и я. Потому что они сломали тебя. А я сломал их. Посмотри мама, они все мертвы, а ты нет. Кто теперь смеется, мама? Кто теперь сломлен?
Выпрямляюсь, затягиваясь последней затяжкой и бросаю окурок в твою пустую бутылку. С левой руки оставляя звонкую пощечину на твоей щеке, оставляя на ней следы твоей крови, запаха моего тела и табака.
Это было слишком близко. Ты должна лучше контролировать себя, когда режешь. Столько лет прошло, а ты все еще ошибаешься. Если бы я был таким же небрежным как ты, мы бы никогда не достигли того что имеем.
Ладонь тут же ложится на щеку, уже не в ударе, а в прикосновении полном ммм… люди бы назвали это нежностью, но это не была нежность в том понятии в котором трактуют они. Это было что-то другое. Что-то больше похожее на принятие.
Я принимаю тебя, мама. И твою боль. Она и моя тоже.
Отстраняюсь чтобы убрать всю грязь простой бытовой магией, извлекая палочку из кармана. Кто бы что не говорил, но карман – лучшее изобретение человечества после табака и выпивки.
Достаю из верхнего шкафчика свой трофейный виски, который украл из дома отца и наливаю себе стакан.
Я выпивал из этой бутылки каждый раз когда трахал твою дочь, Авель. Каждый раз, когда ломал ее. Каждый раз, когда стирал твое имя и твою семью из истории. И сегодня я убил последнего человека, который стоял на пути к полному обладанию Элайзой. Теперь она только моя.

+2

4

Как обычные дети дают понять, что вернулись домой? Орут с порога на весь дом: «Мама, я дома!» И порядочная мать, какими бы важными делами она ни занималась в тот момент, должна услышать этот вопль и что-то ответить. Даже если она, к примеру, напивается или вскрывает себе вены. А если ребенок не хотел, чтобы кто-то знал о его возвращении? Или, напротив, не хотел, чтобы мать была в курсе его отсутствия? Смышленые детишки годами водили за нос своих матерей. Порой, когда те узнавали, устраивали отпрыскам разнос, называли неблагодарными и испытывали какую-то непонятную, но очень сильную утрату.
Морриган порядочной матерью не была, но она всегда знала, когда её сын дома. Она могла быть пьяной в стельку, избитой до полусмерти, так что была не в состоянии не то что орать в ответ, но даже моргнуть на бессмысленное приветственное сообщение. Но она всегда знала. Вот и сейчас она услышала его приближение. Не по скрипу старой двери, не по шуршанию снимаемой и отправляемой на перевоспитание одежды, даже не по звуку шагов у себя за спиной. Сегодня мысли Каина шумели так, что она ещё на подходе к дому его слышала. Морриган всегда слышала сына лучше, чем всех остальных. Её мальчик звучал громче и чище любого. И что было не менее важно, чем слышать, и что тоже отличало её от многих матерей, она его слушала. Сегодня был тот невероятно редкий случай, когда Моргана пожалела, что так набралась перед его приходом. Было тяжело сосредоточиться и увидеть все детали, перенять каждое ощущение. Но её Каин всегда был умницей, и горел ярко. Вот и сейчас его свет и жар разрушали даже густой мрак алкогольного и болевого затмения, насыщая сознание Морриган образами,  вдыхая жизнь в пустошь её души своими эмоциями.
Когда он вошел в кухню и их взгляды встретились, она поспешно отвела глаза. Их глаза вообще редко встречались, она очень старалась, чтобы так и было. Каин – умный мальчик, хотя и не был легилиментом, но людей умел читать не плохо уже с детства. Он мог прочесть и её секрет. Стоило расслабиться хотя бы на минуту и эти умные глаза увидели бы, что не следует. А когда приходится отводить взгляд так часто, необходимо проявлять изобретательность и разнообразие, чтобы не вызвать подозрений подобным постоянством. Морриган знала десятки способов. И как скоро она выяснила, самым действенным было закатить глаза. О, это поистине волшебный способ, действует не хуже заклинания конфундус. Стоит закатить глаза при встрече с человеком, в ответ на его слова или действия, как он  сам придумывает веское обоснование, чтобы не встречаться с тобой взглядом и вообще всячески избегать. Очень эффективно. Вот и сейчас, спохватившись, что пристальное любование сыном затянулось, Моргана воздела очи горе. К счастью, её мальчик был куда умнее остальных. Он уже давно перестал заниматься построением ментальных конструкций в духе «сам придумал-сам обиделся». Ему просто было плевать, куда она там смотрит и что закатывает. Пожалуй, можно было бы уже престать ломать с ним эту комедию, но она ещё опасалась – все-таки её Каин был очень смышленый, и хранить от него секрет становилось труднее с каждым годом.
Ещё наслаждаясь обрывками образов из его воспоминаний, она услышала звук льющейся воды. Да, так и есть, он снова моет руки. Чистюля-Каин. Морриган улыбнулась уголком рта. С этой его чистоплотностью была связана чудесная семейная история.
Раньше у них был домовик. Ничего примечательного, обычный домашний эльф, старый, ворчливый, но дело свое знал. Нет, ворчать-то на хозяев он, конечно, вслух не смел, но Морриган-то знала, что он о них думает. Периодически ей так надоедало его тупое, однообразное бормотание на тему, какая хозяйка грязнуля, что она отправляла его подальше с каким-нибудь дурацким поручением. А потом могла ещё и урвать себе несколько минут благословенной тишины в голове, поистязав этого мерзкого сморчка за неизбежный провал. Проявление собственной жестокости тоже хорошо приглушало голоса, только эффект был краткий и Моргана скорее уставала физически от причинения достаточной боли, чем добирала необходимую «дозу». Это ведь вообще-то не хилый труд, знаете ли, делать другим больно. Есть, конечно, те, у кого к этому призвание, но Моргана таковой не была. Но мы отвлеклись от истории, а она вышла и вправду занятной и Морриган по праву считала её одной из самых удачных своих шуток. Спустя какое-то время сквозь пьяный угар и, кажется, сотрясение мозга, полученное от очередного любовника, Моргана вновь услышала обрывки ворчания, по поводу того, как можно жить в такой грязи и сколько всего надо отмыть, а будь его воля, он бы вообще это все выкинул. Она решила, что вернулся домовик, и призвала его в спальню, чтобы совершить обязательный ритуал наказания за возвращение с проваленным поручением. Ей было совсем не до того, но в подобном деле нельзя давать спуску – раз расслабишься, скоро совсем страх потеряет. Каково же было её удивление, когда на зов пришёл Каин. Он стоял там, в её спальне и что-то мямлил, про «что тебе, мам?», старательно прятал глаза, стараясь не смотреть на её обнаженное и избитое тело, распластанное по скомканным простыням. Но в голове его звучало все то же домовиковое брюзжание. Это привело её в бешенство. Всегда, когда у её сына слова и дела расходились с мыслями, Моргана впадала в гнев и неистовство. Подобное поведение – признак слабости, лени, трусости и скудоумия. От такого поведения рукой подать до того, чтобы начать притворяться тем, кем не являешься, жить чужой жизнью, натягивая на себя маску в угоду окружающим. Её сын не слабак, не лентяй, не трус и не глупец, чтобы опускаться до подобного. Это удел только ничтожных, жалких и бесправных, вроде их домовика. И она решила преподать сыну урок, показать, как обращаются с теми, кто поддается искушению вести себя подобным образом. Ведь это только в ближайшей перспективе позволяет избежать мелких неприятностей, в будущем обрекая себя на настоящий ад собственноручно возведенной тюрьмы. Весь тот день, она притворялась, будто он их домовой эльф. Не давая ему поблажек и спуску. Сначала сын недоумевал, надеялся, что мать протрезвеет и это все закончится. Но она не прекратила игру и на следующий день, и через неделю и так до тех пор, пока осознание и злость не выбили из него  дурь. О, как же он бесился! Когда душевная боль полностью уступила место гневу и принятию жестокой реальности с открытыми глазами и поисками выхода, Моргана даже думала перестать ломать комедию. Но эти вспышки сыновнего гнева были как настоящий фейерверк! Они так забавляли Морриган, что она решила, что вполне может позволить себе это маленькое развлечение. Так она развлекалась годами. Правда потом, когда настоящий домовик давно умер, а Каин перестал так беситься стало уже не так весело и представления понемногу сошли на нет.
Когда Каин прикоснулся к ней, впервые за вечер, она вздрогнула, словно он её ударил. Так было всегда. Первое прикосновение после длительной разлуки было особенно ярким, словно лизнуть оголенный провод. И чем старше сын становился, тем сильнее было подаваемое напряжение.
Пока он осматривал её, Морриган закусила губу, не от боли, напротив, было особое наслаждение в этом контрасте тепла его рук, губ и холодности рассудка.
Удар. Выбивает из её сознания её собственные ощущения, вкладывая туда свои мысли :
«Это было слишком близко. Ты должна лучше контролировать себя, когда режешь. Столько лет прошло, а ты все еще ошибаешься. Если бы я был таким же небрежным как ты, мы бы никогда не достигли того что имеем».
А ты все ещё не научился бить женщин, - отвесила она у себя в уме ответную пощечину, которой никогда не суждено было отпечататься на его щеке.
Трофейная выпивка. Обычно ей не хотелось пить с ним из этой бутылки. Каин считал, что имея сводную сестру, имея во всех известных смыслах, он раз за разом отнимает её у отца. И хотя Морриган соглашалась с этим суждением, ей не нравился сильный привкус тревоги, что был в этом виски. Тревоги за то, что её мальчик сам не замечает, как эта девчонка, ускользая из рук Авеля, прибирает к рукам его.
Но сегодня, сегодня неприятной примеси Элайзы в этом напитке было достаточно мало, чтобы вкус оставался достаточно чист и сладок. Вкус … как принято называть чувство, когда у тебя вырвали здоровенный кусок плоти, где-то в области груди, и ты долгие годы ходил с дырой? Но потом эта прореха стала постепенно заполняться. И сегодня новый фрагмент был вставлен на отведенное ему место. Часть тебя, почти забытая из-за долго отсутствия, но вернувшаяся домой ещё лучше, чем когда покидала твоё естество. Украшенная кровью, слезами и прахом того, кто некогда забрал твоё.
Морриган тоже хотела бы по такому случаю пригубить ритуальный напиток. Начала искать взглядом палочку, чтобы наколдовать акцио. Если повезет, она успеет сделать глоток, прежде чем Каин разобьет её ей о голову. Жаль, что мальчишка слишком хорошо разбирается в анатомии, шансы на то, что он прибьет мамочку в подобном порыве, были минимальны. Но должно же ей хоть раз повезти, вдруг сегодня взошла наконец её счастливая звезда. Морриган продолжала шарить глазами по кухне в поисках палочки.
Ну где же эта тощая стерва? Почему её никогда нет, когда она нужна? Чёрт, а ведь так не хотелось делать этого. Открывать рот.
- Дай и мне сделать глоток.
[nick]Morrigan König[/nick][status]не надо слов[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2KK24.jpg[/icon][lz]Между Каином и Авелем[/lz]

Отредактировано Evelyn Scott (28.08.2018 12:15:11)

+2

5

Она никогда не просила. Никогда не спрашивала, словно ей было всегда плевать. Но в ее словах и интонации было что-то, что я мог бы принять за одобрение. Словно этой фразой она погладила меня по голове и сказала как восхищена своим сыном.
Встаю чтобы взять стакан и наливаю ей порцию виски. Тут достаточно для того чтобы отпраздновать. Тут достаточно для того чтобы поделиться.
Делиться. Я никогда не умел делиться, потому что всегда было не с кем. Сначала было не с кем, а потом была такая нужда, что мне приходилось вырывать еду буквально из рук прохожих, чтобы принести домой и накормить мать.
Встаю с места чтобы выйти в коридор за халатом и накинуть ей на плечи. Это как никак семейное торжество, стоит отнестись к этому серьезнее.
Окидываю ее взглядом. Помятая. Наверняка пока меня не было, она снова приводила этих мужчин в Мой дом. Пальцы крепче сжимают стакан и я делаю еще один глоток, расправляя плечи и делая головой круговое движение, выкидывая из головы и суставов весь тот гнев, что бурлит внутри.
Она никогда не остановится. Не перестанет позорить тебя, Каин. Ты же знаешь это.
Краем глаза замечаю где-то в районе окна деда, который строго качает головой, словно презирает их. Меня. Ее. Нас.
Пара глотков и жидкость в стакане заканчивается. А он все там же. Некогда статный, но совершенно обгоревший. Жалкий. Никчемный. И вечно недовольный.
- Хватит!- Пустой стакан летит в стену близ окна, рассыпаясь на сотни осколков, которыми устлана моя душа.
В доме так тихо. У нас нет часов. Чтобы ничего не тикало. Вода не капает, ветра нет. Никакого шума, словно ты в психбольнице.
Закрываю глаза, обхватывая пальцами горлышко наполовину пустой бутылки, запрокидывая голову и со стоном разминая шею полукруговыми движениями. Тело напряженно и никак не хочет ощутить покой. Словно это еще не все.
Но конец уже близок. Она сломается. Станет такой же как моя мать, я сделаю с ней тоже что сделал Авель с тобой и моя месть будет исполнена во всей красе. Я никогда и никому ничего не прощал, мама.
Особенно если это касалось тебя.
Особенно тебе.
Пальцы сжимают горлышко бутылки еще сильнее, а дыхание учащается, подобно моим мыслям, которые лихорадочно начинают вспоминать все что я прятал в голове.
Всю боль и разочарование, все что когда либо я слышал об Авеле от тебя. То как ты страдала без него и видела во мне его.
А что ты видишь сейчас, мама?
Глаза открываются упираясь упорным и неморгающим взглядом на ее лицо/губы/руки, только не глаза.
Что ты видишь мама, видишь ли своего сына или же сына Авеля? Его убийцу или продолжение его рода?
Что если последняя точка и смерть в этой истории – моя?
- Болит?- кивок на нее всю. Это вопрос не про царапины, не про душу. Не про самочувствие. Это общее состояние. Как никак я колдомедик и профессиональные вспышки псевдозаботы мне не чужды. У нее множество различных болезней, начиная от шизофрении и заканчивая тем что все может кончиться отказом печени или легких. Я обследую ее сам. Всегда сам. Никогда и никому не доверяя свою мать, потому что она Моя.
Как дом.
Как Элайза.
Как этот виски.
Делаю глоток из горлышка бутылки и встаю, убирая его в шкаф. Востанавливающее заклинание на стакан и акцио. Я стою возле раковины, очищая с него отпечатки своих губ/виски/падения/страданий.
Было бы все так просто с людьми.
Принял душ, произнес репаро и все.
И тебе сразу становится хорошо и целостно. Но это так не работает. Ничего никогда не работает так как надо, мама. Никто и никогда не делает то что должен. Никто никогда не поймет меня.

+2

6

Морриган Кёниг не любила говорить. В принципе. Она не просто была плохим оратором, Моргана была ужасающе косноязычна. Она долго не могла подобрать подходящего слова, путала понятия, порой выдавала совершенную бессмыслицу. Как-то один из её любовников весьма точно охарактеризовал способности Морриган к вербальной коммуникации: «Твой рот хорош для многих вещей, Лилит, но никак не для разговоров». И сама Морриган была в этом с ним полностью согласна. Причина крылась не в недостатке образования, природном скудоумии или анатомических дефектах. Она была буквально в голове этой женщины и имя ей было мозг.
Хотите знать, как работает мозг Морриган Кёниг? Сейчас расскажу. Слышали, что говорят про эскимосов и снег? Для эскимосов каждый конкретный «снег» имеет свои особенности, отличается по структуре и свойствам. И смысл этих отличий весьма практический. Каждый раз, выбираясь из своего иглу необходимо понимать, что ждет тебя под ногами, «апут» или, допустим, «пиксирпок». Ведь от этого зависит не только удачливость на охоте, но и то, вернешься ли ты в свой насиженный иглу вообще. Так вот для Морриган Кёниг,  которая попала в оковы пассивной легилименции намного раньше, чем услышала человеческую речь,  по большей части не существует абстрактных понятий вроде любви и ненависти, зла и добра. Даже фраза «я хочу писать» для неё бессмысленное упрощение физиологического состояния, которое де факто может иметь совершенно разную степень  ургентности.  Что стоит помнить прежде всего во время крайне редкого и неприятного общения с Морриган Лилит Кёниг?  Когда она пошлет вас на хер, то это не игра слов. Это весьма конкретная отсылка. И лучшее, что вы сможете сделать, чтобы достичь взаимопонимания с Морриган  – уточнить, чей именно хер она имеет в виду.

- Да пошёл ты! – процедила она сквозь зубы, делая глоток трофейного виски.
Прямо сейчас вставай и топай со своим презрением в свой ненаглядный подвал. Ты устал сын, тебе стоит отдохнуть. И мне тоже. Ты сегодня очень громкий, мой мальчик, это утомляет.
Морриган невольно заерзала на стуле, крутя головой, разминая шею и плечи, хрустя суставами, которые внезапно напомнили о себе неприятным напряжением в теле. Каин не видит этого, но когда, проходя по коридору, он натыкается на покойного деда,  Морриган резко поворачивает голову к тому же окну. Когда пустой стакан со звоном разбивается вдребезги от встречи со стеной, женщина закрывает глаза.
Не ему говорить о позоре, мальчик мой, не ему осуждать нас. Только не твоему деду.

Они хотели поскорее выдать её замуж. Очистить родовое имя, впустить новую кровь – так они это называли. Но Морриган знала, что причина спешки вовсе не в том. До совершеннолетия и окончания школы было рукой подать. Уже взрослая, но в самом цветущем возрасте, получившая хорошее образование, девушка имела куда больше шансов на выгодный брак, чем малолетка-недоучка, которая и женой-то полноценно быть не сможет из-за необходимости закончить учёбу. Но они торопились, её родители, готовы били продать дочь по менее выгодной цене, лишь бы не навлечь на род ещё большее пятно позора. В тот год отцу Морриган, как это принято называть у обычных людей, бес ударил в ребро. И пока Морриган день ото дня расцветала, её мать увядала столь же стремительно. И вот Лилит превратилась в отчем доме в ходячее искушение, столь сильное, что отец перестал даже смотреть на неё. Мать обо всем знала. Но ещё меньше, чем риск обзавестись рогами инцеста, её привлекала перспектива самолично пытаться удовлетворить своего брата и его беса. Однако, Ричард и Ребекка людьми были изобретательными и прежде чем решаться на крайние меры они … затеяли в доме ремонт. Вернувшись домой на зимние каникулы, шестнадцатилетняя Морриган обнаружила, что у них новая ванная комната. Удобная, вполне приятная с виду, светлая, с большой ванной, подводом горячей воды и зеркалом в полный рост на стене. Зеркало было особенно хорошо: большое, в  красивой резной раме, с заклятием самоочищения, наложенным на стекло. Массивное, дорогое и двустороннее. А за ним небольшая потайная комната с хорошей звукоизоляцией, удобным креслом и зачарованным от открытия замком с наружной стороны.  В первый же вечер, когда Морриган с радостью отправилась смывать дорожную пыль, предвкушая возможность понежиться в горячей воде, на неё обрушился шквал похотливых мыслей и образов. Ранее, до неё доносились лишь урывки странных отцовских фантазий, он запрещал себе думать о подобном, пока дочь была дома. Но теперь … с цепи сорвался бешеный, голодный пёс, а шестнадцатилетняя девочка была для него лакомым куском. Морриган до сих пор помнила, как её стошнило. Буквально вывернуло на изнанку прямо в наполняющуюся ванну. Живот скрутило судорогой, мозг разрывали чужие образы. Поскользнувшись на мокром полу, она так и не смогла подняться и ползком добралась до полотенца, чтобы прикрыться и забиться в дальний угол, откуда её не было видно. Когда мать отпирала замок, выпуская на свободу раздосадованного и разочарованного отца, в её мыслях Морриган слышала понимание. Напротив, недоумение сквозило в них, каждый раз, когда девочка отказывалась идти мыться. С тех пор в Морриган прочно обосновалась нелюбовь к водным процедурам и зеркалам.
Но вот родителям подвернулся Кёниг. Не так чтобы идеальный кандидат, но ситуация грозила совсем уж выйти из-под контроля. Родовитый, чистокровный, Джейсон Кёниг растратил свое состояние на карточные долги. Этот брак виделся ему как шанс поправить финансовое положение, а не как повод остепениться.  Потому перспектива видеться с благоверной пару раз в год на её каникулах, была ему только на руку. Но когда Кёниг приехал на смотрины и чтобы обсудить детали приданого, стало ясно, что приданое-то  не так велико, как он рассчитывал. А сама невеста… Кёниг собирался откланяться, даже не взглянув на девушку, слишком уж непривлекательным ему казалось в этом предложении всё: и условия, и родители, и даже само это место вызывало у него отвращение. Но потом буквально в дверях он встретил Морриган. И зерно сомнения запало в его рассудок, прорастая  желанием обладать. Они смотрели друг на друга не больше пары минут, за которые Лилит увидела в нём не только страсть и корысть, но и тревогу о том, что станет с этой девочкой, если она уйдет с таким ничтожеством как он. Затылком чувствовала она смрадное пыхтение отца, на которого нахлынули воспоминания об обнаженной дочери, и его фантазии с новой силой ударили ей в голову. Молча, Лилит подошла к Кёнигу, взяла его за руку и повела в свою комнату. Там она по-прежнему не произнося ни слова, трахнула его, воплощая каждое сиюминутное желание, что приходило в его голову. Движения её были неопытны, крови было не мало, но она не сомневалась и даже не пискнула, лишь иногда сильно закусывая от боли губу. Она была точно там, где он хотел, и делала именно то, что доставляло ему наивысшее удовольствие. В тот вечер стонами наслаждения она выбила из Джейсона Кёнига все сомнения по поводу женитьбы. Когда последняя сладкая судорога отпустила его тело, а дыхание выровнялось настолько, что он смог говорить, он задал ей вопрос, который перевернул  её жизнь:
- Ты легилимент?
Словно солнце взорвалось в голове у Лилит. Она вдруг узнала, что голоса, звучащие у неё внутри  – это нечто особенное, редкий дар, доступный лишь немногим. Её родители, они всегда понимали друг друга без слов, но природа этого взаимопонимания была иной. Люди, что совершали массу бессмысленных и непонятных для Лилит действий,  оказывается не умели слышать друг друга, подобно ей. Природа их «чтения» зиждилась на жизненном опыте, наблюдательности и прозорливости. Но их головы были свободны от роя голосов, калейдоскопа чуждых образов и эмоций. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, кричать, разнести к черту все вокруг, весь этот дом, всю свою прошлую жизнь. Она не помнила, как Кёниг поднялся с её постели и вышел из комнаты, не помнила, что было дальше тем вечером и всю следующую неделю. Кажется, она очнулась только когда скрипучий голос пастора спросил, согласна ли она взять в мужья этого мужчину.

Когда сын вернулся в комнату, Моргана по-прежнему сидела с закрытыми глазами за столом, уронив голову на руки. Переваривая отголоски его мыслей об Авеле, она даже не расслышала вопрос, заданный им вслух.
Как ты можешь?! Неужели ты не видишь? Неужели за все эти годы, ты ни разу, так и не понял?
Она убрала руки от лица и, глядя на сына,  продолжила цедить Его виски.
Посмотрите-ка на него, сразу убрать все на место, сразу отмыть и навести порядок. Такой правильный, такой хороший Каин, почти идеальный. Почти.
Морриган скользит взглядом по обнаженной спине сына, по его сильным рукам, замечает красный след, в том месте, где он растирал шею.
Ты стал совсем взрослым, мой мальчик. Мой Каин. И ты так похож на своего отца. И я бы не колеблясь сказала, что ты лучше него, вот только… Только у тебя нет и никогда не будет главного его достоинства, того, что отличало его от всех прочих мужчин, что делало его для меня таким особенным. Хотя… Хотя, как знать, возможно тебе удастся превзойти его.
Морриган сделала последний глоток, опустошив стакан, и оставила его на столе, соседствовать с пустой бутылкой из-под её виски.  Она встала и подошла к сыну, встав за его спиной, пока он копошился у раковины. Запустила руку в его волосы.
Как знать, может эта умная голова найдет ответ для нас обоих…
Скользнула вниз по шее, кончиками пальцев ведя по плечу сына, а дальше вниз по руке,  дойдя до запястья, но дальше ни шагу, чтобы не касаться воды.
… может эти умелые руки смогут добыть нам свободу. И тогда мы могли бы быть вместе, мой мальчик, как ты всегда хотел.
Ненадолго обхватив его запястье, пальцы Морриган отправились в обратный путь, вверх по руке. Достигнув плеча Каина,  она замерла, вдыхая его запах.
Как же ты похож на него…
Ладонь женщины начала сжиматься, ногтями впиваясь в тело сына.
Больно? Тебе больно, Авель? Посмотри, посмотри, что наш сын сделал с тобой. Он забрал у тебя все! Все, кроме одного, но придет день, он заберет и это. Думал ли ты, что так будет?  В  ту ночь, когда ты вливал в меня свое чертово зелье вместе со своим семенем, возомнив себя богом, мог ли ты представить, как все обернется?
Крепче сжимая плечо Каина, глубже впиваясь в него ногтями, второй рукой она обхватила его, прижимаясь к его спине, заскользила ладонью по груди, по животу, спустилась на его бедро и наконец нырнула рукой в карман его брюк. Достав оттуда палочку, Морриган отстранилась от сына, выпуская его из своих «объятий».
Моя опять куда-то запропастилась. А у тебя ведь есть ещё.
[nick]Morrigan König[/nick][status]не надо слов[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2KK24.jpg[/icon][lz]Между Каином и Авелем[/lz]

Отредактировано Evelyn Scott (16.09.2018 18:46:08)

+2

7

You thought that I would fail without you but I'm on top
You thought that it'd be over by now but it won't stop
You thought that I would self destruct but I'm still here
Even in my years to come I'm still gonna be here

Знаешь, мама. Я рос без отца.  На самом деле, мама не каждый готов к такому. Но у меня был лучший учитель Жизнь.
Меня не учил отец рыбалке, но жизнь научила добывать пропитание даже тогда, когда казалось бы впрок умереть с голоду. Меня не учил отец как общаться с девушками - вместо этого меня этому научил Хогвартс ... и жизнь. Наблюдая за старшекурсниками, затем что им интересно, за тем как они общаются с девушками... У меня не было такого детства как у остальных, мама. Но у меня всегда была ты. И Я. Я - тот человек который сделал себя сам. Сам заработал себе репутацию, сам поднял с колен себя и тебя /хотя я уверен в мое отсутствие ты все равно встаешь на колени, мама/. Я могу быть полноценным, свободным и совершенно самостоятельным, мама.
Наколоть дров? Добыть еду? Быстро найти деньги? Я все это могу, мама.  Все это делал.
Помнишь ли ты как я топил наш камин холодной зимой?
Сколько мне было лет, мама, когда ты слегла с больным горлом, когда мне пришлось топором рубить наш рояль/стулья/картины? Когда тепло камина - было единственным что спасало нас от смерти от холода?
У меня не было того, что было у других. Мы не праздновали рождество, дни рождения  и не устраивали поминки. Мы были за чертой этого всего. В своем разуме мама. Мы были в самих себе. В друг друге и в той вечной скорби и тишине, которые можем понять и почувствовать только мы.
Я пропадал сутками в подвале пытаясь определить источник магии, расчленяя магглов, магов, сквибов, домовика и оборотня. Я делал все что мог, мама. Я пытался дать магам то- что их по праву. Я пытался избавиться от такого явления как сквиб. Я хотел чтобы ни одна семья больше не страдала как наш род. Я пытался понять как домовики пользуются невербальной магией. Я проводил опыты. Я делал себе переливание их крови.  Исследовал все их мозги и мозговую деятельность.
И когда-нибудь я исследую твой мозг, мама.
Я ведь знаю что там что-то есть. Ответ на мои вопросы и молитвы.
У меня не было пони, первой метлы и твоего одобрения. Но ты всегда была рядом. Незримой тонкой линией через всю мою жизнь. Если бы я верил в реинкорнацию, то предположил бы что душа Авеля перешла в мою, мама. И теперь я борюсь За тебя, а не Против тебя.
Не бросай меня одного взрослеть мама, это хуже ада.
Я прошел через все подростковые проблемы и детские обиды, комплексы и страхи. Сам.
Многие люди  даже не подозревают что такое «школа жизни», но только не мы, мама.
У тебя были дедушка и бабушка. По-своему не идеальные и сумасшедшие. Понимающие друг друга с полуслова.
Они были молчаливы, мама? Или каждый день дом сотрясался от их разговоров о чистоте рода/крови/семьи/детей?
Мы ведь никогда не разговаривали толком / о них/.
Мысли путаются в голове, словно летучие мыши, которые забились на чердак. Мне всегда хорошо и легко было думать, когда я занимался наведением порядка. Чистоты. Я мою посуду и свой разум одновременно. Такие легкие механические действия. Провести пальцами по стакану, это почти тоже самое что скальпелем по черепу Образца, мама.
Я вижу призраков прошлого/настоящего/будущего, как понять что из всего этого истинно, мама?
В этом мире пошлости, я все еще твой. Пахну дымом, табаком, мылом и виски. Не отдавай меня в тот мир где лишь тоска и похоть, мама. Я не принадлежу ему, я вообще не из этого мира, мама. Ты ведь поняла это еще много лет назад.
От времени никто не спасется. Я умею верить и обнимать, только я не буду здесь тебя оправдывать или обвинять. Все хотят лишь жить как дети, леденцов да конфет. Но в этом мире не так все работает /если оно вообще работает/.
Ко всем приходит тьма. В один единственный короткий миг. Выбивая пробки/перепонки/дверь.
Я не сплю без приступов и атак, мама. Каждую ночь я вижу и слышу тебя. Твои изгибы тела, твое тяжелое дыхание на своей коже, как сейчас. То как тебя унижают/насилуют/имеют, а ты ничего не имеешь против.
Не надо меня поучать и охать, пока я весь из себя живой, не домовой, не отпускай меня на ту кривую где только тоска, да разочарование, мама.
И встает молчание, мы оглушены этим родным качеством тишины, как живые статуи стоим вдвоем. И земля в январе стоит своем. Белая. Нагая.
И когда меркнет свет и приходит край тебе нужен Каин, а не мальчик Кай.
И снова молчание, это новое качество тишины, когда слышны даже мысли/помыслы/желания.
Твои прикосновения заставляют волоски на теле встать дыбом, словно волк, который почуял что-то неладное. Подобно монстру, который наконец встретил своего создателя, мой внутренний волк прижимает ужи и принимает эти прикосновения. Как данное.
Чем старше я становился тем теплее и откровеннее становились твои прикосновения, мама. Я всегда считал это чем-то одобрительным. Знаком того что я делаю что-то что заставляет тебя быть менее несчастной.
Ты сжимаешь руки на моем запястье от чего по телу пробегает теплая волна жара, а когда ты убираешь руку вверх по моей, я ставлю стакан на сушку, мою свои руки, которые всегда мне казались слишком грязными.
Вымывавшая грязь из под ногтей /которой нет/ и ощущая  твои ногти на свое теле.
А быть может, Авель, последнее что я еще не смог забрать у тебя - это она? Ее любовь?
Оборачиваюсь, хватая запястья матери своими руками, впиваясь глазами в ее глаза /осмеливаясь заглянуть в глаза своему создателю/ и рывком прижимая ее к себе. К своему полуобнаженному торсу, чтобы тут же отпустить.
Я не умею верить. И обнимать.
Подношу обе ее руки к лицу, чтобы поцеловать запястья и закрыть газа, пытаясь погрузиться в запах ее тела/души/мыслей.
Я все еще тут. С тобой. Я никогда не предам. Не отпущу и не променяю тебя ни на кого. Есть только ты и я. И весь остальной мир, который бросает нам вызов ежедневно/ежечасно/ежеминутно.
Есть мои эксперименты/убийства/опыты/жертвы. Есть только мы, мама.
И когда это все закончится мы переедем к морю, где наше молчание будет разбавляться лишь звуками как вино наполняет бокалы и море касается песка.
Мне никогда не нравились камни, мама. Потому что ни один камень даже вполовину не настолько же тверд и тяжел как мы. И в то же время мы песок. Непоколебимый. Вездесущий. Столь мелкий, что уничтожит тебя быстрее и эффективнее чем любые булыжники.
Ты мой песок мама, который течет в моих венах/душе/теле.
Надо делать только то, что тебе нравится, мама. Это ведь только вопрос выбора - сожалеть о том что ты не сделал/не успел/побоялся или сделать шаг вперед и получить то, что тебе надо.
Любой семейный психолог сказал бы что нам не хватает ОБЩЕНИЯ, но что такое общение, что такое разговоры когда у нас есть что-то более глубокое, мама?
Беру твою руку и прикладываю к своей груди, к самому сердцу, чувствуя как оно бьется под твоей рукой. Учащенно.
А так ли уж важен весь мир если здесь и сейчас.
Я счастлив.

Отредактировано Kain Azazel König (17.09.2018 00:52:41)

+2

8

Множество раз её избивали, пытали, насиловали. Множество раз она была в шаге от того, чтобы потерять сознание от боли. Но ни в какое сравнение все это не шло с тем, что сейчас она испытывала от прикосновений сына. Острую боль и сильнейшую тягу к его теплу, его запаху, его взгляду. К его мыслям и чувствам. Хотелось разбить себе голову и вырвать сердце, чтобы не слышать, не чувствовать, но в то же время Морриган жаждала утонуть в нём, кутаться в его желания, дышать его воспоминаниями, раствориться в его образах. Она пошатнулась, чуть не выронив палочку. Закрыла глаза, сильнее прижимая ладонь к груди сына. 

Про таких, говорят, что в них живет леденящая тьма. Это они о таких, как ты, мой мальчик. Слова глупых и слепых людей. Ты самый яркий и горячий из всех, что я видела. Настолько, что порой глазам больно смотреть, а тело не может выносить твоего жара. Вот как сейчас. Я тобой… Какое слово нужно использовать, когда ты готов смотреть на что-то вечно, забыть о сне, пище, даже о том, что надо дышать?
А ещё они любят повторять, что материнская любовь слепа. Может поэтому я не такая, как нормальные матери? Я зряча, потому что я не знаю, что такое любовь?
Но если эта святая слепота зиждется на неведении и самообмане, разве это то, что нужно твоей плоти и крови? Они говорят любовь, но можно ли любить то, что не знаешь? А если можно, то нужна ли такая любовь?
Опять в сердце больно кольнуло, а глаза противно щиплет – чертов возраст начинает давать о себе знать, сбивая и путая мысли.
Сын мой, ты ведь не лицемер и не пустышка! Тебе ведь не нужны эти бессмысленные, слащавые ритуалы, которыми слепые матери окружают своих чад? Не нужны же?!
Я никогда не лечила твои сбитые коленки и кулаки. Ты думал, я не даже не замечаю, но это не так. Я помню каждую царапину, каждый шрам на твоем теле. Ты, наверное, уже сам не помнишь, но когда тебе было лет шесть или семь (ты ведь знаешь, я никогда не помнила твой возраст – совершенно бессмысленное занятие, твои календарные годы не имеют ничего общего с твоей зрелостью), ты напоролся на ржавый гвоздь. Скоро после этого ты сильно заболел. У тебя был жар, ты бредил и бился в судорогах. Говорили, что у тебя столбняк. Твои дед и бабка хотели даже вызвать целителя, готовы были впервые в жизни впустить в дом целителя-маггла, лишь бы спасти тебя. Но я им не позволила. Я знала, что ты выживешь и станешь только сильнее. Откуда? Потому что ты – Каин Азазель Кёниг и ещё до твоего рождения твое могущество было предопределено. Ещё до того, как ты оказался в моей утробе, мы с тобой вступили в битву со смертью и победили.  И с тех пор она слушается тебя, а не властвует над тобой. И если бы ты знал, кому обязан этим даром, мой мальчик, ты бы смеялся до слез. Потому что это твой отец. Это был Авель.
  В ту ночь он пришёл в мою спальню пьяный, в расстегнутой рубашке, с взъерошенными волосами и глазами дикого зверя. Он сказал, что я – околдовала его. Что он должен быть дома, валяться в ногах у жены, вымаливая прощение, а вместо этого он стоит у моей постели. Он нёс какой-то бред, про женщину, изгнанную из рая, коварную искусительницу, что является мужчинам и  соблазняет их встать на путь греха. Я помню, как я, холодея от ужаса, обездвиженная лежала на кровати, в разорванной ночной сорочке. Как впервые в жизни искренне хотела закричать, глядя на то, как он, вещая что-то про последний шанс искупления и очищения, держал над свечей медную пряжку своего ремня. Крест, заключенный в круг-  пламя лизало его, пока он не раскалился до красна. «Божественный символ единственное, что способно очистить от скверны»,  - так он сказал, а потом вдавил металл в мою кожу. Я помню, оглушающее шипение и запах горелого мяса так, будто это было вчера. Я давилась слезами и болью и надеялась, что после этого Авель  уйдет. Но он сказал, что я проклята. А он должен исполнить волю божью. Он возвышался надо мной, стоя на коленях на моей кровати, до хруста сжимая мои бедра своими ногами, пока расстегивал штаны и скидывал рубашку. Глаза его были безумны, а голос безжалостен и непреклонен.
- И господь проклял тебя, Лилит, - говорил он, - Отныне быть тебе  бесплодной. Чрево твое будет не способно рожать детей человеческих, только лишь исчадий адовых. И станешь ты матерью демонов.
Империо он заставил меня открыть рот и раздвинуть ноги. В ту ночь он вливал в меня чертово зелье и свое семя, возомнив себя богом. А под утро ушёл, оставив едва живую. После этого он приходил ещё не раз. Я плохо помню, что тогда происходило. Но вот однажды я почувствовала, как меня что-то толкнуло изнутри. Я была так слаба и истощена, что решила, будто это мне почудилось – иллюзии больного мозга в ответ на терзания и немощь тела. Но потом толчки повторились, а затем, я впервые тебя услышала. Ты был внутри меня, и ты хотел жить. Я не помню, сколько времени я носила тебя под сердцем как самое дорогое, что у меня было. Не счесть сколько раз я истекала кровью, корчась от боли, и слышала, что ты не выживешь. Но мы были вместе. Ты хотел жить, а я не хотела потерять тебя. И настал день, когда тишина этого проклятого дома разбилась вдребезги от твоего пронзительного крика – ты призывал этот мир в свидетели нашей победы над смертью, предъявлял  ему доказательства, что мы совершили невозможное.
  В тот день я единственный раз за все время отправила твоему отцу сову с письмом: «У тебя родился сын. Каин Азазель» Твои дед с бабкой и повитуха, помогавшая в родах, видели это письмо. Они жалели меня, считая это отчаянной попыткой женщины вызвать к себе сочувствие и вернуть мужчину. Глупцы. Мне не нужна была его жалость. Я ликовала и хотела, чтобы он знал – теперь в мире есть человек, приручивший смерть. Своими руками твой отец создал демона, и потому, хотя имя Азазель выбрано мной, тебе его дал он. Но назвав тебя Каином, я хотела, чтобы он знал, по чью душу однажды придет этот демон.
  А тот ремень, он теперь у меня – теперь это мой трофей. Я зову его «крест Авеля». Помнишь, как ты принес его мне? Это был единственный раз, когда я попросила тебя что-то для меня сделать. И сделал. Ты снял его с холодного трупа своего отца, чтобы подарить мне. Ты думал, я оплакиваю его, Авеля. Что это сентиментальная прихоть слабой женщины. Ты презирал меня в тот момент, но все равно принес его мне. Мой мальчик. Мой прекрасный Каин, мой всемогущий Азазель. Самый яркий, самый горячий, … горячо!

Тепло, что она ощущала ладонью внезапно начало нарастать, переходя в сильное жжение. Характерное и очень знакомое. «Седьмая печать» горячим клеймом расползалась по руке. Морриган было дернулась, но вспомнив, что сын не должен это увидеть, ещё сильнее надавила ему на грудь. Не рискнув действовать открыто, (слишком хорошо Каин владел боевой магией, а она была слишком пьяна), Моргана впилась губами в его губы. Нечто дикое, почти животное, смесь укуса и поцелуя, длилось недолго, пока волшебная палочка поднималась вверх, чтобы уткнуться в шею Каина. Она помедлила лишь миг. Не потому что колебалась, сомнений не было – палочка не принадлежит ей и не будет действовать в полную силу, да и сама Морриган не в лучшей форме, - но что-то болезненно-желанное промелькнуло в этом неистовом касании губ.

Круцио.

Она не рассчитывала на такой эффект. Не хотела, чтобы получилось так. Но впрочем, последствия сотворенного заклинания не слишком её заботили. Она привыкла, что Каин справится, ведь он сильный. Сильнее всех. Для Морриган это был лишь необходимый маневр, чтобы отвлечь сына.
Женщина уставилась на собственную ладонь, фокусируя плывущее от алкоголя зрение.

Кендал стрит 17, Лондон. 13 января, от заката до рассвета.

«Седьмая печать» - особая метка с указанием места и времени появлялась у всех членов клуба, приглашённых на новую вечеринку. Особенное заведение для особенной публики – любителей нетривиальных и противозаконных развлечений, открывало свои двери каждый раз в новом месте и только на одну ночь. Клеймо являлось приглашением и одновременно пропуском, и бесследно исчезало, как только истекал указанный срок. Морриган не могла допустить, чтобы  Каин, считавший, что мать из дома в принципе не выходит (в чём он был на самом деле не далек от истины), узнал о её визитах в это  место. Она схватила из сушилки только что вымытый сыном бокал и с силой швырнула его в раковину. Ей снова не повезло – осколки получились крупными, но времени на измельчение не было. Закусив губу, женщина с силой надавила ладонью на острое стекло. Чтобы полностью скрыть ожоги, порезы должны быть множественными. А из-за размера осколков, они выходили ещё и глубокими. Выронив палочку и схватившись свободной рукой за край раковины, чтобы не упасть, Морриган усиленно и по-прежнему молча возила ладонью по битому стеклу, оставляя на нем свою кровь, кожу и мясо, но ни единой слезинки.

[nick]Morrigan König[/nick][status]не надо слов[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2KK24.jpg[/icon][lz]Между Каином и Авелем[/lz]

Отредактировано Evelyn Scott (23.09.2018 21:49:42)

+1

9

Hello, how are you?
It's so typical of me to talk about myself
I'm sorry, I hope that you're well

Я никогда не хотел покаяться. Оказаться в церкви один на один со всем что я сделал. Со всеми теми, кто лежал на моем столе, на кого охотился в лесах и разделывал как лягушек/крыс.
Никогда бы не подумал что у меня может проснуться совесть или что это, когда тебе грустно от того что ты сделал? Когда ты считаешь это неоправданным?
Но оправданно было все. От и до. Начиная от моего рождения и заканчивая тем днем когда я сгнию в тюрьме/от поцелуя дементора/от очередного эксперимента, который выйдет из под контроля.
Это все не про меня. Сожаление, бичевание, поиск себя. Я –это Я. У меня есть матушка, есть сестра. И есть Цель. Нет, даже не Цель, а ЦЕЛЬ.
И даже не одна.
Я буду лучшим всегда и везде, я стану тем, кто откроет новые доселе неизведанные покровы магии. Я смогу лечить то, что казалось неизлечимым и наделять магией сквибов. Я смогу это все, мама. Потому что я никогда не отвлекаюсь от своей работы. Никогда не оглядываюсь.
Вы можете меня не понимать, презирать или считать мою жизнь жалким существованием, но я то знаю что за всей этой ширмой есть что-то большее. Ваша жизнь для меня лишь жизнь подопытной крысы, которую я если захочу – получу. Вы не больше чем животные, которые полезны пока приносят пользу в мир. Но стоит вам оступиться… Я буду рядом.
Я буду рядом, чтобы подхватить и найти для вас новую цель в жизни. На моем столе.
Про таких как я говорят, мама.
Про таких как они, только пишут похоронки.
Я никогда не был и не смогу быть как все, потому что это противоестественно моей природе. Нашей природе.
Мы созданы не чтобы созидать. А чтобы уничтожать. И создавать. Ты создала/уничтожила меня. А я создам что-то большее чем я. Я непременно это сделаю.

Смесь укуса и поцелуя от женщины которую я всем сердцем презирал/любил смогла заставить меня врасплох.  Было в этом что-то такое /не/правильное что заставило глаза полуприкрыться на мгновение. И ответить на поцелуй.
Я ощутил все и разом, словно побывав в ее душе. Словно побывав в ней. Ее желание/борьбу/страх/любовь? Так много эмоций, которые совершенно не нуждаются в том чтобы быть как-то названы. В том чтобы им дали какое-то грязное имя.
Такое же грязное как наши, мама.
Но я слишком хорошо знал тебя, мама, чтобы не догадаться что это было не с проста. В шею утыкается палочка и я разрываю поцелуй, отскакивая в сторону, но не достаточно быстро.
Недостаточно. Это слово можно было бы написать на нашем гербу/надгробии, мама.
Недостаточно богатые/гордые/умные/сильные/чистокровные. Мы во всем были недостаточные.
Те, которым не хватало до идеала совсем немного. Но этого всегда было не достаточно, мама.
Для нас не существовало того идеала к которому стоило бы стремиться, потому что планка всегда росла все выше и выше.
Ты должен родиться здоровым. Должен овладеть магией. Быть умным. Сильным. Властным. Богатым. И еще. Еще. Еще.
Это никогда не остановить, но это и есть прогресс. Все это. Все что мы делаем, все чем мы живем – всего этого недостаточно.
Мне недостаточно тебя, твоей любви, сестры, моего положения. Мне это НЕДОСТАТОЧНО.

I'm gonna love ya
Until you hate me
And I'm gonna show ya
What's really crazy

Боль.
У меня всегда были особенные. Странные. И совершенно непредсказуемые отношения с болью. Я не воспринимал боль так, как делают это большинство. Я просто погружался в нее, Принимал через себя, пропуская через каждую клеточку тела. Или отключал ее. Будь то ранение, порез, ожог или синяк. Эти ощущения можно было собрать воедино в один комок, пропустить его через все тело, рассредоточивая боль. И отпустить. Вот так просто, пропустить через себя. Этот навык не пришел однажды, а был воспитан во мне. Мной.
Как и все что есть во мне.
Но с круцио всегда было иначе. Эта боль сама по себе задевала каждый кусочек твоего тела и не было ни единой точки, которая бы не болела, чтобы пропустить через нее. Чтобы разделить- рассредоточить ее и отпустить.
Но у круцио так же была своя особенность. Эта боль была сугубо в твоей голове. Не было ни следов, ни переломанных костей. Ничего. Лишь боль в каждой клеточке тела, на которых ты сосредоточен.
Но она не желала причинить боль /ту самую боль, которую я мог всегда узнать, о ее гневное Круцио было несравнимо/. В отличии от прошлых случаев применения в этом было что-то особенное. Боль была меньше чем обычно, плюс она отвела палочку и полностью отвлеклась, что позволило мне быстрее принять контроль над своим телом.
Резкий выпад вперед и я сдираю приличный кусок кожи с предплечья, вызывая настоящую физическую боль и концентрируясь на ней. Сжимая всю боль до единой точки. До единственно реальной боли в своем теле.
Я вспоминаю. То как ты применяла это заклинание на мне в детстве, то как я прокусил себе губы. Язык. Как сломал себе руку, пока бился в конвульсиях, пока не научился как не потерять рассудок. Я научился принимать боль как соседа. Как соседа которому ты иногда отдаешь управление своим телом, чтобы потом вернуться обратно в свое сознание и забрать бразды правления.
Боль ушла.
Бросок вперед. Все произошло быстрее чем я сумел бы это описать, да и врятли я смог бы. Схватил ли я ее за ноги, чтобы повалить на пол? Или сделал подсечку? Мое тело действовало независимо и автономно. Прошла секунда, а может две, как мать оказывается прижата к полу, на спине, придавленная моим телом, а руки душат ее.
По левой руке стекает кровь, которая попала ей на лицо, на пол, на шкаф. Палочка валяется где-то в стороне двери, а пальцы так сладостно впиваются в ненавистное горло.
Она никогда не научится. Этого было не достаточно.
Выдох, пальцы разжимаются. Руки слегка дрожат от того что я не привык себя останавливать. Если я хочу убить – я убиваю. Что не так? Все мое тело сопротивляется моему же решению оставить ее в живых.
Она опасна и неуравновешенна. Для себя/меня/общества.
Жалкая.
В голове сотни картинок. Того как можно задушить ее. Запинать до смерти. Встать и ногой переломать шею. Свернуть шею. Утопить в раковине /она ведь так ненавидит воду/. Заставить жрать стекло, запытать до смерти круцио, изнасиловать.
Пелена перед глазами спадает и вместо матери я вижу перед собой Элайзу. Лорем. И десятки других девушек которые были убиты/покалечены этими руками. Которые были подо мной такими же жалкими. Такими же слабыми.
Которые были так же беспомощны и верили в чудесное освобождение от моих пут, как и я в детстве, когда верил что ты остановишься.
Но ты продолжала тушить о меня сигареты, кидать бутылки, бить и использовать круцио.
Ты произвела на счет чудовище, которое сама выковала в своей кузне ада, который ты называешь домом.
- Завтра сюда переедет Элайза. И если ты ее тронешь – я выпущу тебе кишки, но предварительно заставлю тебя сожрать твою матку, глаза, язык. И придти на нашу с ней свадьбу. А до этого дня ты будешь гнить в подвале. Слепая, немая, но слыша каждый стон удовольствия/боли этой девушки.- отстраняюсь рывком словно от прокаженной и переворачиваю стол. Подбираю палочку, окидывая взглядом погром на кухне и иду в свой подвал.
Мне надо заштопать руку и вернуться к своим опытам. Сейчас нет времени разбираться с сумасшедшей старухой. Завтра большой день.
Но не недостаточно большой, чтобы я лишился сна или покоя.

+2


Вы здесь » Marauders. The Reaper's Due » Альтернатива » Like a black widow, baby NC-21